20 старый стиль
Седмица 4-я по Пятидесятнице.
Святитель Мефодий Патарский.
Святитель Мефодий Патарский
Память: Сщмч. Мефодия (икона), еп. Патарского. Блгв. кн. Глеба Владимирского (сына св. Андрея (икона) Боголюбского). Мч. Инны (икона), Пинны (икона) и Риммы (икона). Мчч. Аристоклия пресвитера, Димитриана диакона и Афанасия чтеца. Свт. Левкия исп., еп. Врунтисиопольского. Свт. Мины, еп. Полоцкого. Прав. Николая (икона) Кавасилы (Эллад.). Перенесение мощей свт. Гурия (икона), архиеп. Казанского. Моденской (икона) (Косинской) иконы Божией Матери.

Священномученик Павел

Священномученик Павел

Пресвитер Леоновский
Память 4 (17) января

В гостях у скульптора (окончание)

03.11.2010
point.gifDSC_0040.JPGpoint.gif

продолжение интервью с Владимиром Лепешовым.— О работе художника— Как начинается работа скульптора? Сначала нужно найти тему. Вот, например, была у меня такая работа — памятник дворнику, мне сейчас не очень нравится об этом говорить, но что поделать, раз я в ней замешан оказался. С другой стороны, видимо, через всё это надо было пройти. У меня же еще памятник летчику Бабушкину есть, здесь недалеко, на улице Бабушкинской. По поводу этого памятника такого ажиотажа, как по поводу дворника, не было. Кто нас только не снимал—и Первый, и Второй каналы, и Культура, и до сих пор еще приезжают и снимают репортажи об этом дворнике. Это показывает отношение общества к культуре, какая сейчас ему культура нужна… В общем, мы сделали действительно памятник, единственное, что он интересный получился, из железа, сварной. Естественно, что какую-то гадость я делать не буду, но портрет человеческий я делаю так: кем бы этот человек ни был — это образ Божий, и я обязан его, этот образ, «дотягивать» до образа Божия. Мне очень импонирует из художников Корин. Я, когда работал, всё время читал такого рода вещи, чтобы как-то вдохновиться и понять, чего же я хочу от своих образов. И в аннотации к его статье было написано, что он смотрит из будущего в прошлое, из будущего — в настоящее. Если вы помните, у него есть портрет Горького. Горький на нем показан в истинном плане: он стоит задом к морю, весь сгорбленный, тяжелый. И у Корина все образы переосмыслены, Жуков, например. То есть,  Жуков у него не просто срисованный реальный человек, которого он увидел — хотя Жуков герой, это понятно — а он некий образ… Вот почему Корин монументалист, ведь  монументальность — это не просто из бронзы отлить и установить на гранитный постамент, а это способ мышления. Самая главная работа Корина, на мой взгляд, это «Русь уходящая». Сначала её название было «Реквием», потом «Русь уходящая», а потом он опять вернул первое название «Реквием». Это  было время, конечно, сложное, нельзя было о Православии говорить напрямую. В этой картине образы монахов, святителей, Патриарха, и все они сделаны монументально,  будто бы смотрят на нас из будущего. На мой взгляд, не нужно бояться высвечивать этот положительный образ Божий, который в каждом человеке просвечивает. Мне кажется, можно любого человека с этой точки зрения рассматривать. Это не будет являться идеализированием, украшательством, потому что, наверное, всегда будет видна искренность художника — нашел ты в этом человеке, что в нем действительно есть, или ты не нашел. Вот у  Достоевского, кстати, это стопроцентно, например, я сейчас перечитываю второй раз, увлекся очень сильно образом князя Мышкина в «Идиоте»…

skulptor13.jpgskulptor14.jpg
skulptor17.jpgskulptor18.jpg
skulptor15.jpgskulptor20.jpg
 

— Хотите его слепить?

— Не знаю… Я хочу Достоевского очень давно слепить, и у меня уже есть масса всяких образов, но для этого должно что-то такое произойти… Есть у меня некоторые наметки… может, пока не буду делиться, потому что это дело таинственное и непонятное. Как оно все происходит? Обычно эскизы делаешь какие-то эскизы, ставишь, и они какое-то время «отстаиваются». Кстати говоря, у многих «картинщиков» — как они себя называли, у Сурикова, Репина — была именно такая система «отстаивания» эскизов. Они закладывали в процесс работы большой временной ресурс. Потому что если ты находишь что-то серьезное, то серьезное в конце концов и должно получиться. А если ты изначально заложишь какую-то слабую вещь, которая не выдерживает  проверку временем, то, значит, потом ты потратишь эти годы впустую. Для художника очень важно не ошибиться в теме. Взять тех же самых Репина, Сурикова — сколько у них картин? А у Иванова  вообще одна картина. Вот что значит не ошибиться в теме. Когда я Царственных мучеников делал, как раз проходили две юбилейные выставки. Одна из них была персональная выставка в ЦДХ Павла Дмитриевича Корин, когда выставили все его картины и этюды «Руси уходящей». По-моему, музей сейчас закрыт, и в него нельзя попасть. А тогда всё это можно было увидеть в ЦДХ. И второй юбилей был — двухсотлетие Александра Иванова, тоже очень громкий.  Тогда были изданы книги  и много материалов о нем,  я тоже всё это в то время читал. Так что для художника, повторяю, очень важно не ошибиться в теме.

Работа над скульптурой Царской семьи стала для меня отрывом от моего учителя. Помню, читал про скульптора Голубкину, как она в письмах своих писала: «Я всегда была зависима от Родэна», а потом, спустя некоторое время, когда вернулась в Москву: «… я наконец-то оторвалась от него». Конечно, для меня учитель это бесподобный авторитет, и всегда таким для меня останется, он меня сделал. Так сложилось, что в институте у меня практически не было профессора. Как только я поступил, наш профессор, Павел Иванович Бондаренко умер. И практически до диплома (а дипломом у меня был «Дмитрий Донской», конная скульптура) я был один.. Я в то время очень увлекался авангардом, можно сказать, прошел авангардную школу. 20-е годы, скульптура с кубизмом. Это видно по моей работе памятника танкисту Кошкину. Я ни в коей мере не отрекаюсь сегодня от этого, это всё во мне осталось, вообще, считаю, конструкцию монументалисту неплохо знать. Для бюстовика, для художника, который мыслит в категориях реализма, это не нужно, а в монументальной скульптуре конструктивизм помогает. Кстати, памятник Бабушкину с крылом сделан мной в этом ключе. И вот я увлекался авангардизмом, все 6 лет занимался в этом направлении.. И когда меня в свои мастерские взял  Цигаль, то он мне сказал: «Ну что ты занимаешься всякой ерундой?» Владимир Ефимович раскрыл для меня портрет, я начал делать портреты. И я  параллельно работал с авангардом и реализмом…

point.gifDSC_0024.JPGDSC_0022.JPGpoint.gif

— Говорят, что иконопись тоже не может застыть в 16 веке, современная икона использует все наработки.  

— Наверное. Я не могу об этом рассуждать, потому что это область, к которой я прикасаюсь каким-то странным образом. Надеюсь, что мои скульптуры приближаются к иконе, по крайней мере, я к этому стремился, чтобы они рождали такие чувства. Во всяком случае, у меня они рождают такие чувства. А вообще руки делают — сам не понимаешь чего, наш «аппарат» это не наша заслуга. Вот я удивляюсь, почему не все художники верующие? Конечно, им сильно мешает гордость. Тут же начинаешь всё себе присваивать. В принципе, каждый художник чувствует некий дух снисхождения. Спросишь любого, и он ответит: «Да, это не я делал, это какое-то вдохновение». Любая работа на этом держится. И я удивляюсь тому, как Господь попускает тому, кому Он дал Свой дар, делать какие-то гадости? Тому же самому Врубелю позволил воспеть Демона, и великолепно воспеть. И многие этим прельщаются. А как Врубель потом каялся, какие молитвы выстаивал, с ума сходил! Начинал-то он с Богородицы, с киевских росписей. А когда написал Демона, сам не знал, что с этим делать, какая для него это была трагедия, ведь всё это написано гениально, великолепно, и от того ещё более страшно. Я для себя это всё прошёл в плане поиска темы, поиска мировоззрения. Я люблю Врубеля, люблю Толстого. И продолжаю их любить уже со слезами. Как отец Георгий рассказывал про Достоевского, что тот плакал, когда Белинский сказал ему, что Бога нет, потому что Белинский для Достоевского был идол. И  это действительно был яркий, вдохновенный критик, остро чувствующий своё время… И нечто подобное было у меня, потому что Врубель был художником, на котором я учился. Например, ты не спишь ночами, мучаешься, думаешь, как решить этот портрет, а потом видишь, как это сделано у Врубеля, и понимаешь, что это он тебе подсказал,  дал ключ к композиционной структуре. А потом ты обретаешь веру, и видишь, что твой любимый художник шёл совсем не той дорогой, и для тебя это трагедия… А Толстой? Это гениальнейший писатель. Его сильнейшее произведение «Война и Мир», по моим ощущениям, вполне христианское. Я не очень хорошо знаком с биографией Толстого, возможно, у него уже шел отток от православия, но там очень верно показан Наполеон — как существо, используемое демонами. И так же верно показан Кутузов — как вместилище, как сосуд Божий. Вроде бы для всех он просто старик, но этот старик душой чувствует, где народ, что не нужны народу эти войны, эти смерти… «Война и мир» очень сильное, эпическое произведение, читаемое на одном дыхании. Вообще, конечно, наша русская культура это такое мощное явление. Достоевский, например. Я его никогда до конца не пойму, его и невозможно до конца понять, в нем есть такая тайна евангельская…

—А вот царственные мученики тоже любили читать Достоевского…

—Да, я знаю. Наверное, все почитатели царственных мучеников должны пройти через обливание грязью, как в свое время проходили и они сами. В советское время 70 лет в людей закачивался миф про них, и до сих пор продолжается поливание их грязью… На самом деле нужно поддерживать православное искусство, не так мы сильны. Я сейчас что-то такое сделал, слепил, а что потом? Я буду, конечно, лепить. Но вдруг Господь отнимет этот дар? Будет обычный портрет, он не будет никого трогать. Это нужно всегда иметь в прогнозе.  Почему мне оказались близки многие аскетические молитвенные правила? Святитель Игнатий Брянчанинов, епископ Феофан Затворник — они ложились мне на сердце именно потому, что уже был такой опыт в моей художественной жизни. Позиция в искусстве должна быть «Все начинается с нуля». Пока ты не осознаешь себя немощным, хуже всех художников, по сути дела, приступать ни к чему нельзя. Это прекрасный стимул. Здесь, правда, обязателен элемент веры, потому что не должно быть уныния. Иначе ничего не сделаешь. Вера должна быть в свои силы, но одновременно ты ощущаешь, что неспособен. Но если тема сильная, серьезная, то бояться не следует. 
    
skulptor23.jpgskulptor24.jpg

—А молитва вам помогает? 

—Ну да, конечно, я молюсь, стараюсь молиться. 

—А как вы пришли к вере?

—К вере пришел очень просто. Папа мой архитектор, как я уже говорил, но переезжал как военный. Родился я в Кишиневе, там жил до 8-ми лет. Потом переехали на родину, в Пензу — там наши корни, но в Пензе прожили недолго, потому что с архитектурой там было как-то не очень, и отца, как творческого человека, это не устраивало. И мы переехали в Алма-Ату. В то время республики поднимались, был строительный бум. Оттуда уже я поступил в школу-интернат при суриковском институте, отец меня целенаправленно двигал, говорил, если хочешь заниматься скульптурой, то нужно идти в суриковский. А из Алма-Аты отец практически бежал, потому что начались события, связанные с перестройкой. Господь сподобил, что он приехал и увидел под Москвой город с великолепной архитектурой. Отец человек крещеный, но ещё не пришел к вере, мама больше пришла. И вот он приехал и увидел великолепный ансамбль Троице-Сергиевой лавры. Господь так устроил, что мы переехали туда, даже поменяли квартиру. И когда я учился в суриковском институте, то на выходные ездил в Троице-Сергиеву лавру. Я не был крещен, и для меня это было испытание. Я понимал, что это туристический центр, что это всё красиво, но совершенно не собирался приходить ни к какой вере. Был какой-то протест: «Не дождетесь, чтобы я, такой гениальный, великий художник, уверовал в Бога»… А там, в Троице-Сергиевой лавре, кто-то из нашего института был в иконописном классе, и пару раз я к нему приходил. Он уже, видимо, был в таком хорошем высоком духовном состоянии, вел монастырскую жизнь, и меня это поразило как некая совершенно иная реальность. Как же так, он окончил суриковский институт и ушел какие-то иконы писать! Мы с ним встречались и гуляли по Лавре. И я начал потихоньку у него о молитве спрашивать. У меня был такой период, когда я купил Добротолюбие, приобрел Евангелие богослужебное, всё это домой с гордостью приносил… А он мне говорит: « Нет, надо такие маленькие книжечки брать — «Советы старца оптинского Амвросия», «Советы Феофана Затворника», « О молитве». И я стал все эти книжечки тоненькие читать. Конечно, всё для меня было ново и удивительно. Мама меня крестила. Как раз возле Лавры восстанавливался храм, восстанавливал его отец Владимир Кучерявый. Он был как патриарх Кирилл раньше, ответственным по внешним связям Лавры, а потом ему дали этот храм восстанавливать. Он хорошо знал английский, очень интеллигентный, серьезный мужчина. Сразу мне мозги по многим пунктам вправил. У меня тогда в институте начинались серьезные брожения. И меня, конечно, поразило богослужение. Я зашел в храм, после крещения прошло уже 2 года, была вечерняя служба, пели «Ныне отпущаеши раба Твоего Владыко». Отец Владимир пел вместе с хором, они отрабатывали каждый звук. Хороший хор, регент-девушка, и вот меня поразило: ведь это не театр, не филармония, а такой высокий уровень исполнения. Я зашёл в какой-то деревенский храм — его только что восстановили — и услышал в этом захолустье пение, как в консерватории. Для меня это было шоком. Я не мог понять — в храме никого нет, для кого они стараются? Я вижу, что они ничего не получают, что люди достаточно бедные. И тогда до меня стало доходить, что они поют не для музыки, не для зрителей и не для себя. Люди отдают свои лучшие таланты Богу. И наша православная музыка, такие великие произведения. В то время, 1991–1992 год, Лавра поднималась, всё было внове. Сейчас нам кажется всё это привычным, в порядке вещей — везде в храмах так поют, а тогда это было открытием. А 2-й батюшка, который меня наставлял, был отец Александр, художник, он Строгановку закончил, монументалист, конечно. Мы с ним много по душам разговаривали. Сейчас понимаю, что он бы пригодился для лепки портрета отца Иоанна Кронштадского, здорово на него похож был. 


Ну и конечно, наш настоятель, отец Георгий. Такие беседы, как у него, я не встречал нигде, он меня просто купил ими. Как-то после беседы  я пошел на исповедь к нему и говорю: «Батюшка, я начинаю портрет Святейшего, и у меня ещё есть Царская семья, может, посмотрите?». А он мне отвечает: «О, мне это очень интересно!». Вот, думаю, нашелся, наконец, человек, который придет ко мне и всё посмотрит, а потом у него можно будет ещё и исповедоваться. Видимо, так Господь устроил, потому что я мог всю работу переделать, меня тогда сильно расшатывали. Соседу  моему она понравилась, а вот папа мой сомневался. И поэтому когда отец Георгий меня поддержал, для меня это было важно. Необходимо себя постоянно проверять, с кем-то советоваться в процессе работы, и важно, чтобы человек этот был в духе. Потому что в портрете есть вещи, которые если нарушишь, то  потом уже к ним не вернешься. Если ты до него дотрагиваешься, то он может быть уничтожен. Поэтому нужно всё заново переделывать каждый раз. Такая специфика портрета. Не знаю, правда, это у меня только такие сложности, у других, возможно, проще…
Портрет в скульптуре это всегда объем. Если ты не сделал похожим объем, например, нос был длинным, а ты взял короткий, то, несмотря на глаза, ничего не получится. Хотя такие вещи, как цвет глаз, цвет волос, тоже присутствует в скульптуре, они передаются через светотеневые приемы — темные волосы чуть глубже, светлые чуть мягче. И движение тоже присутствует в скульптуре, только оно внутреннее, скрытое, можно сделать его, например,  на каком-то жесте. Много своих хитростей, много надо изучать, но главное, скульптуру нужно постигать сердцем… 
point.gifskulptor16.jpgpoint.gif

Интервью проведено, отредактировано и оформлено прихожанами нашего храма.

Возврат к списку