13 старый стиль
Седмица 2-я по Пятидесятнице.
Антонина Никейская.
Антонина Никейская
Память: Мц. Акилины. Прп. Александры Дивеевской. Свт. Трифиллия (икона), еп. Левкусии Кипрской. Мц. Антонины (икона). Прп. Анны и сына ее Иоанна. Прпп. Андроника (икона), Саввы (икона), иконописцев Московских. Сщмч. Алексия пресвитера. Мц. Пелагии.

Священномученик Павел

Священномученик Павел

Пресвитер Леоновский
Память 4 (17) января

В гостях у скульптора (окончание)

03.11.2010
point.gifDSC_0040.JPGpoint.gif

продолжение интервью с Владимиром Лепешовым.— О работе художника— Как начинается работа скульптора? Сначала нужно найти тему. Вот, например, была у меня такая работа — памятник дворнику, мне сейчас не очень нравится об этом говорить, но что поделать, раз я в ней замешан оказался. С другой стороны, видимо, через всё это надо было пройти. У меня же еще памятник летчику Бабушкину есть, здесь недалеко, на улице Бабушкинской. По поводу этого памятника такого ажиотажа, как по поводу дворника, не было. Кто нас только не снимал—и Первый, и Второй каналы, и Культура, и до сих пор еще приезжают и снимают репортажи об этом дворнике. Это показывает отношение общества к культуре, какая сейчас ему культура нужна… В общем, мы сделали действительно памятник, единственное, что он интересный получился, из железа, сварной. Естественно, что какую-то гадость я делать не буду, но портрет человеческий я делаю так: кем бы этот человек ни был — это образ Божий, и я обязан его, этот образ, «дотягивать» до образа Божия. Мне очень импонирует из художников Корин. Я, когда работал, всё время читал такого рода вещи, чтобы как-то вдохновиться и понять, чего же я хочу от своих образов. И в аннотации к его статье было написано, что он смотрит из будущего в прошлое, из будущего — в настоящее. Если вы помните, у него есть портрет Горького. Горький на нем показан в истинном плане: он стоит задом к морю, весь сгорбленный, тяжелый. И у Корина все образы переосмыслены, Жуков, например. То есть,  Жуков у него не просто срисованный реальный человек, которого он увидел — хотя Жуков герой, это понятно — а он некий образ… Вот почему Корин монументалист, ведь  монументальность — это не просто из бронзы отлить и установить на гранитный постамент, а это способ мышления. Самая главная работа Корина, на мой взгляд, это «Русь уходящая». Сначала её название было «Реквием», потом «Русь уходящая», а потом он опять вернул первое название «Реквием». Это  было время, конечно, сложное, нельзя было о Православии говорить напрямую. В этой картине образы монахов, святителей, Патриарха, и все они сделаны монументально,  будто бы смотрят на нас из будущего. На мой взгляд, не нужно бояться высвечивать этот положительный образ Божий, который в каждом человеке просвечивает. Мне кажется, можно любого человека с этой точки зрения рассматривать. Это не будет являться идеализированием, украшательством, потому что, наверное, всегда будет видна искренность художника — нашел ты в этом человеке, что в нем действительно есть, или ты не нашел. Вот у  Достоевского, кстати, это стопроцентно, например, я сейчас перечитываю второй раз, увлекся очень сильно образом князя Мышкина в «Идиоте»…

skulptor13.jpgskulptor14.jpg
skulptor17.jpgskulptor18.jpg
skulptor15.jpgskulptor20.jpg
 

— Хотите его слепить?

— Не знаю… Я хочу Достоевского очень давно слепить, и у меня уже есть масса всяких образов, но для этого должно что-то такое произойти… Есть у меня некоторые наметки… может, пока не буду делиться, потому что это дело таинственное и непонятное. Как оно все происходит? Обычно эскизы делаешь какие-то эскизы, ставишь, и они какое-то время «отстаиваются». Кстати говоря, у многих «картинщиков» — как они себя называли, у Сурикова, Репина — была именно такая система «отстаивания» эскизов. Они закладывали в процесс работы большой временной ресурс. Потому что если ты находишь что-то серьезное, то серьезное в конце концов и должно получиться. А если ты изначально заложишь какую-то слабую вещь, которая не выдерживает  проверку временем, то, значит, потом ты потратишь эти годы впустую. Для художника очень важно не ошибиться в теме. Взять тех же самых Репина, Сурикова — сколько у них картин? А у Иванова  вообще одна картина. Вот что значит не ошибиться в теме. Когда я Царственных мучеников делал, как раз проходили две юбилейные выставки. Одна из них была персональная выставка в ЦДХ Павла Дмитриевича Корин, когда выставили все его картины и этюды «Руси уходящей». По-моему, музей сейчас закрыт, и в него нельзя попасть. А тогда всё это можно было увидеть в ЦДХ. И второй юбилей был — двухсотлетие Александра Иванова, тоже очень громкий.  Тогда были изданы книги  и много материалов о нем,  я тоже всё это в то время читал. Так что для художника, повторяю, очень важно не ошибиться в теме.

Работа над скульптурой Царской семьи стала для меня отрывом от моего учителя. Помню, читал про скульптора Голубкину, как она в письмах своих писала: «Я всегда была зависима от Родэна», а потом, спустя некоторое время, когда вернулась в Москву: «… я наконец-то оторвалась от него». Конечно, для меня учитель это бесподобный авторитет, и всегда таким для меня останется, он меня сделал. Так сложилось, что в институте у меня практически не было профессора. Как только я поступил, наш профессор, Павел Иванович Бондаренко умер. И практически до диплома (а дипломом у меня был «Дмитрий Донской», конная скульптура) я был один.. Я в то время очень увлекался авангардом, можно сказать, прошел авангардную школу. 20-е годы, скульптура с кубизмом. Это видно по моей работе памятника танкисту Кошкину. Я ни в коей мере не отрекаюсь сегодня от этого, это всё во мне осталось, вообще, считаю, конструкцию монументалисту неплохо знать. Для бюстовика, для художника, который мыслит в категориях реализма, это не нужно, а в монументальной скульптуре конструктивизм помогает. Кстати, памятник Бабушкину с крылом сделан мной в этом ключе. И вот я увлекался авангардизмом, все 6 лет занимался в этом направлении.. И когда меня в свои мастерские взял  Цигаль, то он мне сказал: «Ну что ты занимаешься всякой ерундой?» Владимир Ефимович раскрыл для меня портрет, я начал делать портреты. И я  параллельно работал с авангардом и реализмом…

point.gifDSC_0024.JPGDSC_0022.JPGpoint.gif

— Говорят, что иконопись тоже не может застыть в 16 веке, современная икона использует все наработки.  

— Наверное. Я не могу об этом рассуждать, потому что это область, к которой я прикасаюсь каким-то странным образом. Надеюсь, что мои скульптуры приближаются к иконе, по крайней мере, я к этому стремился, чтобы они рождали такие чувства. Во всяком случае, у меня они рождают такие чувства. А вообще руки делают — сам не понимаешь чего, наш «аппарат» это не наша заслуга. Вот я удивляюсь, почему не все художники верующие? Конечно, им сильно мешает гордость. Тут же начинаешь всё себе присваивать. В принципе, каждый художник чувствует некий дух снисхождения. Спросишь любого, и он ответит: «Да, это не я делал, это какое-то вдохновение». Любая работа на этом держится. И я удивляюсь тому, как Господь попускает тому, кому Он дал Свой дар, делать какие-то гадости? Тому же самому Врубелю позволил воспеть Демона, и великолепно воспеть. И многие этим прельщаются. А как Врубель потом каялся, какие молитвы выстаивал, с ума сходил! Начинал-то он с Богородицы, с киевских росписей. А когда написал Демона, сам не знал, что с этим делать, какая для него это была трагедия, ведь всё это написано гениально, великолепно, и от того ещё более страшно. Я для себя это всё прошёл в плане поиска темы, поиска мировоззрения. Я люблю Врубеля, люблю Толстого. И продолжаю их любить уже со слезами. Как отец Георгий рассказывал про Достоевского, что тот плакал, когда Белинский сказал ему, что Бога нет, потому что Белинский для Достоевского был идол. И  это действительно был яркий, вдохновенный критик, остро чувствующий своё время… И нечто подобное было у меня, потому что Врубель был художником, на котором я учился. Например, ты не спишь ночами, мучаешься, думаешь, как решить этот портрет, а потом видишь, как это сделано у Врубеля, и понимаешь, что это он тебе подсказал,  дал ключ к композиционной структуре. А потом ты обретаешь веру, и видишь, что твой любимый художник шёл совсем не той дорогой, и для тебя это трагедия… А Толстой? Это гениальнейший писатель. Его сильнейшее произведение «Война и Мир», по моим ощущениям, вполне христианское. Я не очень хорошо знаком с биографией Толстого, возможно, у него уже шел отток от православия, но там очень верно показан Наполеон — как существо, используемое демонами. И так же верно показан Кутузов — как вместилище, как сосуд Божий. Вроде бы для всех он просто старик, но этот старик душой чувствует, где народ, что не нужны народу эти войны, эти смерти… «Война и мир» очень сильное, эпическое произведение, читаемое на одном дыхании. Вообще, конечно, наша русская культура это такое мощное явление. Достоевский, например. Я его никогда до конца не пойму, его и невозможно до конца понять, в нем есть такая тайна евангельская…

—А вот царственные мученики тоже любили читать Достоевского…

—Да, я знаю. Наверное, все почитатели царственных мучеников должны пройти через обливание грязью, как в свое время проходили и они сами. В советское время 70 лет в людей закачивался миф про них, и до сих пор продолжается поливание их грязью… На самом деле нужно поддерживать православное искусство, не так мы сильны. Я сейчас что-то такое сделал, слепил, а что потом? Я буду, конечно, лепить. Но вдруг Господь отнимет этот дар? Будет обычный портрет, он не будет никого трогать. Это нужно всегда иметь в прогнозе.  Почему мне оказались близки многие аскетические молитвенные правила? Святитель Игнатий Брянчанинов, епископ Феофан Затворник — они ложились мне на сердце именно потому, что уже был такой опыт в моей художественной жизни. Позиция в искусстве должна быть «Все начинается с нуля». Пока ты не осознаешь себя немощным, хуже всех художников, по сути дела, приступать ни к чему нельзя. Это прекрасный стимул. Здесь, правда, обязателен элемент веры, потому что не должно быть уныния. Иначе ничего не сделаешь. Вера должна быть в свои силы, но одновременно ты ощущаешь, что неспособен. Но если тема сильная, серьезная, то бояться не следует. 
    
skulptor23.jpgskulptor24.jpg

—А молитва вам помогает? 

—Ну да, конечно, я молюсь, стараюсь молиться. 

—А как вы пришли к вере?

—К вере пришел очень просто. Папа мой архитектор, как я уже говорил, но переезжал как военный. Родился я в Кишиневе, там жил до 8-ми лет. Потом переехали на родину, в Пензу — там наши корни, но в Пензе прожили недолго, потому что с архитектурой там было как-то не очень, и отца, как творческого человека, это не устраивало. И мы переехали в Алма-Ату. В то время республики поднимались, был строительный бум. Оттуда уже я поступил в школу-интернат при суриковском институте, отец меня целенаправленно двигал, говорил, если хочешь заниматься скульптурой, то нужно идти в суриковский. А из Алма-Аты отец практически бежал, потому что начались события, связанные с перестройкой. Господь сподобил, что он приехал и увидел под Москвой город с великолепной архитектурой. Отец человек крещеный, но ещё не пришел к вере, мама больше пришла. И вот он приехал и увидел великолепный ансамбль Троице-Сергиевой лавры. Господь так устроил, что мы переехали туда, даже поменяли квартиру. И когда я учился в суриковском институте, то на выходные ездил в Троице-Сергиеву лавру. Я не был крещен, и для меня это было испытание. Я понимал, что это туристический центр, что это всё красиво, но совершенно не собирался приходить ни к какой вере. Был какой-то протест: «Не дождетесь, чтобы я, такой гениальный, великий художник, уверовал в Бога»… А там, в Троице-Сергиевой лавре, кто-то из нашего института был в иконописном классе, и пару раз я к нему приходил. Он уже, видимо, был в таком хорошем высоком духовном состоянии, вел монастырскую жизнь, и меня это поразило как некая совершенно иная реальность. Как же так, он окончил суриковский институт и ушел какие-то иконы писать! Мы с ним встречались и гуляли по Лавре. И я начал потихоньку у него о молитве спрашивать. У меня был такой период, когда я купил Добротолюбие, приобрел Евангелие богослужебное, всё это домой с гордостью приносил… А он мне говорит: « Нет, надо такие маленькие книжечки брать — «Советы старца оптинского Амвросия», «Советы Феофана Затворника», « О молитве». И я стал все эти книжечки тоненькие читать. Конечно, всё для меня было ново и удивительно. Мама меня крестила. Как раз возле Лавры восстанавливался храм, восстанавливал его отец Владимир Кучерявый. Он был как патриарх Кирилл раньше, ответственным по внешним связям Лавры, а потом ему дали этот храм восстанавливать. Он хорошо знал английский, очень интеллигентный, серьезный мужчина. Сразу мне мозги по многим пунктам вправил. У меня тогда в институте начинались серьезные брожения. И меня, конечно, поразило богослужение. Я зашел в храм, после крещения прошло уже 2 года, была вечерняя служба, пели «Ныне отпущаеши раба Твоего Владыко». Отец Владимир пел вместе с хором, они отрабатывали каждый звук. Хороший хор, регент-девушка, и вот меня поразило: ведь это не театр, не филармония, а такой высокий уровень исполнения. Я зашёл в какой-то деревенский храм — его только что восстановили — и услышал в этом захолустье пение, как в консерватории. Для меня это было шоком. Я не мог понять — в храме никого нет, для кого они стараются? Я вижу, что они ничего не получают, что люди достаточно бедные. И тогда до меня стало доходить, что они поют не для музыки, не для зрителей и не для себя. Люди отдают свои лучшие таланты Богу. И наша православная музыка, такие великие произведения. В то время, 1991–1992 год, Лавра поднималась, всё было внове. Сейчас нам кажется всё это привычным, в порядке вещей — везде в храмах так поют, а тогда это было открытием. А 2-й батюшка, который меня наставлял, был отец Александр, художник, он Строгановку закончил, монументалист, конечно. Мы с ним много по душам разговаривали. Сейчас понимаю, что он бы пригодился для лепки портрета отца Иоанна Кронштадского, здорово на него похож был. 


Ну и конечно, наш настоятель, отец Георгий. Такие беседы, как у него, я не встречал нигде, он меня просто купил ими. Как-то после беседы  я пошел на исповедь к нему и говорю: «Батюшка, я начинаю портрет Святейшего, и у меня ещё есть Царская семья, может, посмотрите?». А он мне отвечает: «О, мне это очень интересно!». Вот, думаю, нашелся, наконец, человек, который придет ко мне и всё посмотрит, а потом у него можно будет ещё и исповедоваться. Видимо, так Господь устроил, потому что я мог всю работу переделать, меня тогда сильно расшатывали. Соседу  моему она понравилась, а вот папа мой сомневался. И поэтому когда отец Георгий меня поддержал, для меня это было важно. Необходимо себя постоянно проверять, с кем-то советоваться в процессе работы, и важно, чтобы человек этот был в духе. Потому что в портрете есть вещи, которые если нарушишь, то  потом уже к ним не вернешься. Если ты до него дотрагиваешься, то он может быть уничтожен. Поэтому нужно всё заново переделывать каждый раз. Такая специфика портрета. Не знаю, правда, это у меня только такие сложности, у других, возможно, проще…
Портрет в скульптуре это всегда объем. Если ты не сделал похожим объем, например, нос был длинным, а ты взял короткий, то, несмотря на глаза, ничего не получится. Хотя такие вещи, как цвет глаз, цвет волос, тоже присутствует в скульптуре, они передаются через светотеневые приемы — темные волосы чуть глубже, светлые чуть мягче. И движение тоже присутствует в скульптуре, только оно внутреннее, скрытое, можно сделать его, например,  на каком-то жесте. Много своих хитростей, много надо изучать, но главное, скульптуру нужно постигать сердцем… 
point.gifskulptor16.jpgpoint.gif

Интервью проведено, отредактировано и оформлено прихожанами нашего храма.

Возврат к списку